Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > ОТКРЫТИЕ ХАРА-ХОТО > ОТ ХАРА-ХОТО ДО ДЫН-ЮАНЬ-ИНА окончание 
на монголов, на их внешний облик. — Трудность пути и утомление участников экспедиции. — Горы Баин-нуру *1. — Снежный шторм. — Урочище Шара-бурду и встреча с Ц. Г. Бадмажаповым; письма и газеты. — Последний обильный змеями переход к Дын-юань-шу. О
т Табун-алдана до
урочища Манд ал расстояние сорок верст, которые мы прошли в два
перехода, с ночлегом в урочище Мото-обанэн-шшщ . Наш путь пролегал среди ярко выраженных ханхайских осадков; nd сторонам вздымались плоские холмы, прикрытые песком и гравием со
щебнем, так что выходы коренных пород встречались очень редко, притом
только по оврагам. Барханов здесь не было вовсе; песок образовывал или
плоские и низкие скопления, или холмики-косы с кустарниковой
растительностью. По сторонам, кое-где, цвели сиреневые ирисы (Iris ensata), жёлтая лапчатка (Potentilla anserina?) и мелкий
белый подорожник (Plantago mongolica). Из птиц видели только пустынную
славочку (Sylvia nana) и заметили на песке следы большой дрофы. По мере
приближения к урочищу Мая да л, щебень попадался чаще и в более крупных
кусках; среди них встречалось особенно много порфиров, а также гнейсов
и гранитов, вероятно, всё это было в качестве обломочного материала
хребта Аргалинтэ, который остался к югу от нашей дороги.
Утром
в воскресение солнце всплыло над пыльным горизонтом в виде некрасивого
бледного диска; стайка больдуруков промчалась над нами с быстротою
ветра, жаворонки с звонким пением взмывали к небу, где неизмеримо выше
парил орел-белокрыл... Внизу, среди холмов, кормились осторожные
дрофы, а по камням бегали давно уже не наблюдавшиеся скалистые
куропатки (Caccabis chukar pubescens [Alectoris graeca])... Нам
предстояло пройти всего лишь пятнадцать вёрст, чтобы достигнуть
превосходного колодца Мандал, куда мы стремились попасть как можно
скорее. Караван экспедиции попрежвему состоял исключительно из
верблюдов. За время путешествия по пустыне все мы очень привыкли к этим
животным и не ощущали какого-либо неудобства при верховой езде на наших
двугорбых друзьях... Человек ко всему привыкает. Целые дни проводили
мы в медленном однообразном передвижении, мерно покачиваясь из стороны
в сторону. Только по утрам, тотчас по выступлении с ночевки, мы любили
некоторое время итти пешком для того, чтобы согреться и размять ноги.
Но вот, наконец, и долгожданный колодезь! Вблизи, на вершине
оригинального древнего обо, сидел сорокопут (Lanius grimmi)... где-то
по-ооеедству звонко пела пустынная славочка... Мне так хотелось
сегодняшний день видеть во всём оживлении, и оно было... Бивак был
разбит замечательно скоро, легко, непринужденно...
Чем
дальше мы подвигались на юго-восток, тем меньше было песков, тем крепче
становился грунт. Местность волновалась, вздымаясь низкими грядами или
отдельными холмами. На восточном горизонте виднелись горки Бичиктз...
Вблизи, по сторонам, довольно часто пестрели сухие каменные русла с
большим или меньшим насаждением хай лисов или тограков (Populus) К В прилежащих к дороге сильно разрушенных грядах выступала свита кристаллических известняков и кварцитов 2.
В
наблюдении за воем окружающим время проходит скорее, и караван
достигает своей цели — остановки у воды. На этот раз мы остановились у
Алтын-булыка (42), представляющего из себя родник,
обложенный высокой круглой глиняной стенкой, под защитой которой рос
густой камыш, скрывавший влагу от жара. В восточно-юго-восточной части
стенки имелся сток воды на небольшую илистую площадку, служившую дном
бассейнчика. В этом укромном уголке держались парочка щевриц (Anthus
maciilatus [Anthus hodgsoni]) и куличок песочник (Limonites
damacensis), оживлявшие царившее кругом безмолвие...
Около
Алтын-булыка вышеописанная свита известняков сменилась широтной полосой
биотитовых гранитов, образовывавших выветрелые жёлтые выходы, издали
принимавшие вид громадных хлебов; вблизи в них можно было различить
большие ниши выдувания, наиболее развитые на северо-восточной и южной
сторонах.
Сопровождавшие
нас алашанцы по отношению к экспедиции проявляли постоянную заботу и
неустанно следили за тем, главным образом, чтобы во-время сменять
усталых животных свежими; с этою целью они то и дело уезжали к
ближайшим кочевьям туземцев, которые, в свою очередь, охотно посещали
наш лагерь и казались нам при этом
всегда оживленными, разговорчивыми, непринужденными. Местные монголы много восприняли от своих соседей — китайцев; одежда, манера себя держать, народные песни — всё это носит на себе отпечаток китайского влияния. Некоторые даже, говорят, научились курить опий...
Имея обычно маленькие красивые ноги, алашанские монголки представляют из-за своего оригинального одеяния очень широкие фигуры, с такими же широкими головами, прикрытыми, как водится, черными накидками... Серебряные и другие, преимущественно коралловые украшения у здешних модниц также совершенно отличны от типичных северомонгольских.
Между
тем, с постоянным упорством нас продолжал донимать встречный ветер;
поднимавшаяся в воздухе пыль способствовала большему нагреванию
атмосферы и обусловливала тяжелую духоту. Пресмыкающиеся и земноводные
все чаще и чаще давали о себе знать ежедневными появлениями.
Двигаясь
от Алтын-булыка в юго-восточном направлении, экспедиция через двадцать
верст прибыла в урочище Чан-ганзен, где нам удалось познакомиться с
одним оригинальным монголом. Питая особенное пристрастие к сынам
Небесной империи, номад изменил своим древним обычаям и привычкам и поселился в обширном по-китайски распланированном
доме, обставленном многочисленными пристройками. Этот дом, или вернее
хутор, был очень удобно расположен около ключевой площадки с
несколькими колодцами и приспособлениями для водопоя гуртов скота; всё
говорило за то, что в прежние времена окитаяв-шийея монгол жил весьма
зажиточно — по-помещичьи, но что теперь от большого скотоводческого
хозяйства осталось у него весьма немного— всего лишь двести голов
баранов да яманов (козлов). Ко мне подошёл с приветствием мальчуган лет
десяти или двенадцати, одетый чисто по-китайски, и, глядя на его лицо и
изысканные манеры, я не хотел верить, что это не китайчонок, а
монголенок... Его мать — дородная, красивая некогда женщина — по своему
типу скорее подходила к монголке: как женщина, в большом значении этого
слова, она крепче удерживала на себе родное, самобытное.
При
ключах, окаймленных песчаными холмами, увенчанными пустынными
кустарниками, обыкновенно сновали щеврицы, бледноро-зовые монгольские
вьюрки (Bucanetes mongolicus) и больдуруки, прилетавшие напиться;
горные ласточки (Biblis rupestris) тоже вились над водой; а изредка
тут же парил и сарыч. Постепенно, вместе с теплом там и сям стали
показываться скорпионы и новые, не отмеченные раньше формы жуков.
С вершины соседнего холма открывался вид на пересечённый волнистый уголок пустыни; песчанб-щебневая степь осталась позади; из-под осыпей местами выступали мусковитовые гнейсы; встречавшийся около дороги песок сильно блестел от примеси мусковита, а за кустарниками и камнями наблюдались скопления одной лишь слюды.
За
горой Тамсык свита гнейсов сменилась гнейсо-гранитами,
обнаруживавшими слоистость в широтном направлении... Желая подвигаться
вперед как можно поскорее, мы старались делать не менее двадцати
пяти-тридцати верст в день и на пятнадцатое апреля наметили своей
стоянкой
дальний
колодезь «Дурбун-мото» [в переводе «Четыре дерева»], окружённый
четырьмя вековыми развесистыми хайлисами . В широких разветвлениях
древних великанов, скрываясь среди густой зелени, гнездились коршуны,
соколы (Tinnunculus tinnunculus [Cerchneis tinnunculus]) и снова
появившиеся на нашем горизонте сороки (Pica pica bactriana). Здесь же
любил держаться и серый сорокопут (Lanius grimmi)...
В
полутора верстах к юго-востоку от колодца на возвышении стояло обо,
знаменовавшее собою присутствие небольшой кумирни Цаган-обонэн-сумэ,
насчитывавшей в своих стенах от десяти до двенадцати лам. Постройки
скромной обители скрывались за пригорком, вздымавшимся с полуденной
стороны.
В
окрестностях Дурбун-мото мы видели целое поле оголённых гранитных
выходов; крупнозернистые граниты были прорезаны жилами мелкозернистого
гранита, причём эти жилы 2, мощностью до двух-трех футов [до 1 м], шли в различных направлениях...
При
этом же колодце мы встретили монгола с двумя детьми, пасшими скот.
Семья номадов ютилась в бедной палаточке у воды.
Впоследствии
я нередко встречал таких отшельников пастухов-ала-шанцев, которые,
отделившись от юрточного дома, откочёвывали в те места, где уже
пробивалась зелень, давая возможность скорее откормить исхудавших за
зиму баранов и коз.
...Время
тянулось бесконечно медленно; несмотря на большие переходы, казалось,
экспедиция никогда не достигнет Дын-юань-ина. Монотонная унылость
окружающего не давала достаточной пищи уму, а поэтому физические
лишения сказывались ощутительнее; настроение падало...
Как
я уже говорил, пустыня накладывала свой мрачный отпечаток на всё
существо человека, так же, как радостная, ликующая природа лесистых гор
с грохочущими ручьями, цветущими полянами и разнообразной животной
жизнью окрыляла и вдохновляла душу...
Пока
что глаз приятно отдыхал на отдаленных высотах, все яснее и яснее
выступавших на юго-востоке. Это был скалистый хребет Баин-нуру, который
нам предстояло пересечь в его западной половине и который в ясное,
прозрачное состояние атмосферы хорошо виден из оазиса Дын-юань-ина. Все
сухие русла, встречавшиеся при подъеме к перевалу Улан-хадан-шили3,
имели, приблизительно, одинаковое направление и сходились вместе с
сухими руслами окрестностей горы Тамеык в большой впадине Чжэрэн,
лежавшей верстах в пятидесяти на северо-восток от Дурбун-мото.
Сухая весною, эта впадина в дождливое время года наполняется водою, образуя соленые топи.
Баин-нуру
тянется с северо-востока на юго-запад на протяжении сорока верст и
поднимается на весьма незначительные, как абсолютную, так и
относительную высоты. Эти горы сложены из гранитов и граяито-гнейсов,
которые прорезаны жилами красного гранита; там, где можно
уловить
слоистость, простирание остаётся широтным .или близким к широтному; в
этом же направлении, среди свиты, тянутся широкие полосы красных
гранитов.
По
бокам каменистого русла, по которому наш караван углублялся в горы,
отрадно зеленели изумрудные лужайки, увеличивавшиеся по мере подъема.
Вскоре стали попадаться деревья-великаны хайлисы, стоявшие группами или
в одиночку; на одном из таких великанов нами была добыта парочка
красных вьюрков (Carpodacus pulcherrimus). В боковом ущелье
«Атун-худукэн-ама» или в переводе: «Ущелье водопоя лошадей» или «Вода,
добываемая копытами табуна», — мы, действительно, заметили табун
лошадей, мирно пасшийся вблизи ключевого источника... За хребтом
продолжались мелкие разрушенные выходы гранитов и гнейсов.
В
ночь на семнадцатое апреля разразилась буря, пришедшая с северо-запада
и заставшая нас при пустынном колодце «Цакэлдэктэ-худук» . С прихода
на стоянку мы поставили юрту под сенью могучих хайлисов, произраставших
вдоль мелкого сухого русла. Некоторые из моих спутников занялись ловлей
интересных мелких ящериц и откапыванием жуков-долгоносиков, которые
всё ещё не следовали примеру CarabusoB. Дневное, часовое, показание
термометра дало 21,5° С; вечер был также очень приятный, и я с
удовольствием некоторое время гулял по гранитным обнажениям. Устав в
дороге, мы обычно после вечернего метеорологического наблюдения отходим
ко сну. Скоро затихают последние разговоры... Позднее прочих умолкают
монгольские голоса и, наконец, весь бивак погружается в сон... Так было
и при Цакэлдэктэ-худуке. Но вдруг, совершенно неожиданно, среди ночи
меня разбудил сильный ветер, дувший мне прямо в голову и нахолодивший
внутренность юрты. Оказывается, уже с полночи бушевал снежный шторм;
но наша юрта, прикрепленная дежурным к ящикам и дереву, стояла крепко и
хорошо защищала спящих, пока, наконец, наивысшим напряжением бури не
поднялась войлочная дверь, впустившая холодную струю воздуха. По
словам дежурного, при появлении бури порывы ветра были особенно
сильными: камешки величиною в горошину неслись в воздухе и более острые
из них пробивали полотно палатки. Участники экспедиции проснулись и уж
до самого утра не сомкнули глаз. Юрта скрипела, стонала и дрожала под
напором ветра; деревья тоскливо шумели; сквозь свист и завывание бури
слышались слабые голоса монголов и стук молотка... Их палатку сорвало
шквалом, и они теперь старались укрепить ее под защитой нашей юрты.
Навстречу буре стоять было невозможно. На утро температура опустилась
до —1,2° С; в воздухе продолжала нестись галька, смешанная со снегом,
который местами навеял сугробики до двух футов [0,6 м] глубиною.
К полдню снег перестал падать, его только переметало. Направление бури
к вечеру сменилось в западное и ее порывы стали стихать. Мельчайшая
снежная пыль неслась почти не переставая и проникала в малейшие
отверстия юрты, ровняя всё, что было вокруг нас. Все мы забились по
своим углам и, прикрывшись меховым одеянием, с грустью смотрели на
снег, засыпавший %пол, и столик-ящик, и ящик с хронометрами. По
временам кто-нибудь из нас вставал и вычищал юрту, выбрасывая в
значительном
количестве
накопившийся снег за дверь. В таком невеселом положении пришлось
провести весь день семнадцатого апреля и часть ночи на восемнадцатое,
когда температура упала до —7,0° С и буря, разбившись о западный склон
Алашанского хребта, перешла в крепкий ветер...
Несчастные
туземцы сильно пострадали от пустынного шторма. Недавно появившиеся на
свет верблюжата, жеребята, телята, не говоря уже про барашков и козлят
— частью погибли, а частью были искалечены. Ощипанные, остриженные и
начавшие в Гоби рано линять взрослые верблюды тоже чувствовали себя
неважно и жались под защиту наших жилищ. В Дын-юань-ине, как узнали
впоследствии, поблекло всё нежное: сирень отцвела в своем зародыше,
мелкие прилётные пташки померзли.
Во
время движения экспедиции, восемнадцатого апреля, мы встретили пару
дроф, а затем над нашим караваном с страшной быстротою пронеслась
стайка стрижей, направлявшихся к югу. Осторожные птицы торопились уйти
от холода и снега, лежавшего повсюду на пути большими пятнами и
портившего и без того тяжелую дорогу. Отражаясь от белой поверхности
снега, солнечные лучи создавали необыкновенную яркость освещения,
спасаясь от которой всем нам пришлось надеть очки, снабжённые боковыми
сетками...
Первое
время за Цакэлдэктэ-худуком продолжались всё те же выходы гранитов и
гранито-гнейсов; на выдающихся гранях, в особенности в темносерых
породах, замечалась полировка и сильный загар. Вскоре, затем,
экспедиция вступила в обширную котловину, терявшуюся на горизонте; эта
котловина была заполнена толщей ханхайских осадков , образовавших
размытые террасы. Среди последних, в урочище Цаган-булак протекали
ключи, где вблизи болотца любили держаться кое-какие пернатые: турпаны,
плиски, щеврицы, а по соседним пригоркам — хохлатые жаворонки
(Galerida cristata Ieautungensis).
Наш
лагерь устроился между ручьями ключевых вод: с запада протекала узкая
прозрачная струя, а с востока тянулась тонкая болотистая полоса воды.
Пользуясь тихим прозрачным воздухом, я произвел здесь— в Цаган-булыке —
астрономическое определение географической - широты...2.
Однако к одиннадцати часам ночи погода снова испортилась: небо
заволокло тучами, поднялся западно-северо-западный ветер и весь воздух
наполнился пылью... Вскоре ветер изменился: принял северо-западное
направление и перешел в бурю, которая на следующий день, во время
движения каравана, еще более усилилась и, подталкивая в спину,
способствовала нашему успешному ходу.
По мере приближения к горам Баин-ула (44), дорога спускалась по значительному уклону на дно котловины, самая низшая часть которой достигала 3 570 футов [1088 м] абсолютной высоты, и имела песчано-солончаковую почву, насаждённую буграми, образованными, как и
везде
в пройденной части монгольской пустыни, при помощи кустарников, а
главное песков, задерживаемых в своем движении теми же кустарниками,
которые потом всегда венчают бугор или холм... Благодаря крепкому,
затемнявшему атмосферу ветру, горы на долго© время скрывались в тучах
пыли; лишь изредка слегка обрисовывались их изрезанные мягкие контуры.
Кочевники встречались крайне редко.
Пройдя
одинокий колодезь, экспедиция начала подниматься на северную цепь
хребта Баин-ула; на пьедестале этих гор, на протяжении вёрст пяти,
тянулись выходы яркокрасных рыхлых ханхайских песчаников; совершенно
такой же окраски был и продукт разрушения этих песчаников — песок,
устилавший поверхность пьедестала... Вообще говоря, горы Баин-ула
простираются с северо-востока на юго-запад и сложены из свиты темносерых биотитовых и роговообманковых гнейсов, переслаивающихся со светлыми гнейсами, хлоритовыми, бедными тёмными силикатами.
Свита подверглась интенсивной складчатости, причём направление складок
меняется быстро и в широких пределах — от широтного до меридионального.
Поднявшись
на седловину северной цепи хребта—абсолютная высота седловины 4.930
футов [1490 ж], —мы увидели перед собою широкую^ лощину, замыкавшуюся
южным отрогом тех же гор Баин-ула. В этой лощине, при урочище
Наксэн-дурульчжи, у колодца, экспедиция и ночевала; неподалеку от
нашего лагеря держалась парочка журавлей красавок (Anthropoides virgo),
турпаны (Gasarca casarca [Casarca fer-rugenea]) и серый сорокопут.
Лишь только стало светать, наш караван уже был готов к выступлению; все, повторяю, утомились за долгие пустынные переходы и единодушно стремились к ближайшей цели — приветливому оазису Дын-юань-ину.
В каждой тёмной точке, появлявшейся на горизонте, мы хотели видеть
гонца, ехавшего к нам навстречу. Вопреки таким ожиданиям, внушительный
Алашанокий хребет всё ещё не открывался ни с вершины южной цепи
Баин-ула, ни с долины, так как туманная пелена застилала горизонт...
Всюду виднелись следы снежной бури: по скатам в затененных местах лежал
пятнами снег, по логам и каменистым теснинам стояли воды. На этом переходе мы собрали порядочное количество экземпляров
пестрых, довольно красивых ящериц (Phryncephalus versicolor [Ph.
guttatus — круглоголовка-вертихвостка], Ph. przewalskii [круглоголовка
Пржевальского] и Ph. putjatai)...
Пройдя
около восемнадцати вёрст в юго-юго-восточном направлении, экспедиция
достигла небольшой кумирни «Цаган-субурган», названной так по белому
надгробию, красующемуся у северной стены храма.
В
двух верстах к северу от Цаган-субургана, за узкою полосою песков,
протянувшихся к северо-востоку, при колодце Цзамын-худук пристроилась
китайская лавка, с составом в пятнадцать человек китай
цев, эксплуатирующих простодушных монголов. Хитрые пронырливые китайцы-торгаши,
словно пауки, везде расставили свои коммерческие сети, в которые ловко
излавливают всякого проезжего с сырьем номада.
Только
по выходе из урочища «Уцзур-худук», то есть с предпоследней перед
Дын-юань-ииом ночевки, нашим глазам, наконец, открылся силуэт северной
части Алашанского хребта. Радость тотчас отразилась на настроении моих усталых спутников, стремившихся елико возможно ускорить
шаг изнурённых животных. Дорога извивалась широкой полосой по
глинисто-песчаному, местами каменистому грунту и делалась всё
более
и более наезженной. По мере спуска к Шара-бурду воздух становился
теплее; с долины речки к нам залетали вестницы тепла и культуры —
деревенская и береговая ласточки (Hirundo rustica et Cotile riparia
[Riparia riparia]). Жуки и ящерицы во множестве сновали по сторонам. С
ближайшего к речке Шара-бурду песчаного увала мы увидели подле дороги
ключ Хошегу-булык, круто ниспадающий в северо-восточном направлении [к
Шара-бурду] и несущий хорошую, годную для питья воду; здесь,
повидимому, всегда останавливаются проезжие, так как в Шара-бурду вода
солёная и пользоваться ею не приходится. Эта речка в месте нашей
переправы имеет два рукава: северный, достигающий одной сажени ширины,
при глубине самой незначительной — едва прикрывающей илистое русло, и
южный — более широкий и более (до полуфута) [0,5 м] глубокий. Ширина
общего плёса превышает тридцать сажен. Истоки Шара-бурду находятся
верстах в двадцати к юго-западу, где виднеются пашни китайцев и группы
высоких тополей (Populus) и ивы (Salix)... Самое ложе речки, по
которому текла вода, довольно топко.
Переправившись
на противоположный возвышенный правый берег речки, экспедиция была
встречена Ц. Г. Бадмажаповым, в обществе которого мы приехали к
торговцу-китайцу, где и расположились на краткий отдых... Быстро
пробежали мы полученную корреспонденцию, а затем направились вдогонку
каравана, успевшего пройти около четырех вёрст и разбить лагерь у
колодца «Хату-худук». В этот вечер мои спутники мало разговаривали
между собою; каждый из них мысленно перенесся к родному очагу и жил
своими личными интересами, забыв на время Центральную Азию, все
трудности и лишения походной жизни, и целиком отдавшись теплым интимным
воспоминаниям. Вырезки из газет и самые газеты приблизили нас, лишённых
долгое время всякого общения с культурным миром, к европейским
событиям. К сожалению, отрадного я в них ничего не нашел: всё тот же
прежний полумрак, то же болезненное состояние царит на родине... Утром
двадцать второго апреля чуть свет предстояло нам выступить к
Дын-юань-ину, до которого оставалось всё же тридцать шесть верст...
...Экспедиция
двигалась с большим подъемом; неутомимые верблюды шагали бодро; все —
и люди, и животные — чувствовали, что отдых уже близок. По мере
приближения к горам — отпрыскам Алашанского хребта — песчано-глинистые
гряды возвышались, усыпанные галькою лога углублялись... Алашанский
хребет всё яснее и яснее выступал из-за пыльной дымки, постепенно
открывая своё сложное строение и характерную расчленённость. Подножье
массива выражалось плоскими холмообразными выступами, разделенными
глубокими падями, залегавшими между ними. Устья ущелий резко
намечались среди общей однообразно-желтой окраски пустыни своим темным
размытым и обломочным материалом. К полдню караван остановился на два
часа привалом-в урочище Цзуха, за которым вскоре показались контуры
стен и угловых башен крепости Дын-юань-ина; вблизи оазиса вздымались
грандиозные холмы ханхайских отложений.
На
этом последнем переходе к Алаша-ямуню невольно обращает на себя
внимание необычное обилие змей. Чаще всего приходится наблюдать самую
обыкновенную для здешней местности серую большую тонкую змею
(Taphrometopon lineolatum [стрела змея]), извивающуюся в три-четыре
кольца у обрывов или быстро переползающую дорогу: реже, и даже очень
редко, встречается другой вид — серовато-
коричневатый,
с темным ремнем по хребту и, наконец, третий вид — широкой, короткой,
пестрой змеи, держащейся преимущественно у корней пустынных кустарников
и невысоких холмиков. Ящериц здесь также очень много, в особенности
плоскоголовых — Phrynocephalus [повиди-мому круглоголовка], тогда как
узкоголовых.— Eremias (E. multiocellata [глазчатая ящурка] и Е. argus
[монгольская ящурка])— мы (встречали мало... Из птиц попался интересный
дрозд (Oreocichla varia [Turdus dauma areus]), вероятно пролётный,
временно отдыхавший у пустынной дороги.
В
трёх верстах к северу от Дын-юань-ина, на вершине гряды красуется обо;
ещё через одну версту экспедицию встретили мои спутники Четыркин и
Мадаев, два месяца тому .назад вполне благополучно доставившие из Урги
транспорт экспедиции. Всё это время они жили на попечении Ц. Г.
Бадмажапова, хорошо отдохнули и поправились. Мало этого, мы сами тотчас
по приходе в оазис Дын-юань-ин также расположились под его
гостеприимным кровом... Здесь можно было разобраться с наколившимся
научным материалом, распределить и упаковать коллекции и привести в
порядок журналы и наблюдения...
...Сумерки
незаметным образом спустились на землю. На тёмном небе изящным тонким
серпом вырисовывалась молодая луна. Шум и трескотня близкого города
вскоре умолкли, слышались лишь оригинальные звуки буддийских священных
труб, раковин и барабанов, созывающих лам на молитву. Эта своеобразная
музыка всегда бывала приятна моему слуху, в ней улавливалось нечто
стройное, нечто гармонично слившееся со звуками природы — шелестом
листьев, шумом леса и пением птиц... В девять с половиной часов вечера
раздался обычный ежедневный пушечный выстрел, возвещавший время
закрытия городских ворот. Затем наступила ночная тишина-Усталые члены
экспедиции скоро отошли ко сну. Но долго, долго не спалось мне — помимо
моей воли картина за картиной проходили в моём воображении. Вспоминался
самый ранний, давно минувший период первого посещения Алаша — оазиса и
прилежащих гор... Ещё живее вырисовывалось вторичное пребывание в этих
местах осенью 1901 года, когда я с Тибетской экспедицией возвращался к
родным пределам из далёкого, богатого, очаровательного Кама (45)...
В обоих случаях на первом плане картины выявляется величавый облик
истого, гениального путешественника Н. М. Пржевальского. Невольно
чувствовалось, что образ дикой девственной природы Центральной Азии и
чистый вдохновенный образ ее первого исследователя неразрывно слились
в одно стройное целое, в одну общую живую гармонию...
Версия для печати
обмен ссылками
ОТ ХАРА-ХОТО ДО ДЫН-ЮАНЬ-ИНА окончание
на монголов, на их внешний облик. — Трудность пути и утомление участников экспедиции. — Горы Баин-нуру *1. — Снежный шторм. — Урочище Шара-бурду и встреча с Ц. Г. Бадмажаповым; письма и газеты. — Последний обильный змеями переход к Дын-юань-шу. О
т Табун-алдана до
урочища Манд ал расстояние сорок верст, которые мы прошли в два
перехода, с ночлегом в урочище Мото-обанэн-шшщ . Наш путь пролегал среди ярко выраженных ханхайских осадков; nd сторонам вздымались плоские холмы, прикрытые песком и гравием со
щебнем, так что выходы коренных пород встречались очень редко, притом
только по оврагам. Барханов здесь не было вовсе; песок образовывал или
плоские и низкие скопления, или холмики-косы с кустарниковой
растительностью. По сторонам, кое-где, цвели сиреневые ирисы (Iris ensata), жёлтая лапчатка (Potentilla anserina?) и мелкий
белый подорожник (Plantago mongolica). Из птиц видели только пустынную
славочку (Sylvia nana) и заметили на песке следы большой дрофы. По мере
приближения к урочищу Мая да л, щебень попадался чаще и в более крупных
кусках; среди них встречалось особенно много порфиров, а также гнейсов
и гранитов, вероятно, всё это было в качестве обломочного материала
хребта Аргалинтэ, который остался к югу от нашей дороги.
Утром
в воскресение солнце всплыло над пыльным горизонтом в виде некрасивого
бледного диска; стайка больдуруков промчалась над нами с быстротою
ветра, жаворонки с звонким пением взмывали к небу, где неизмеримо выше
парил орел-белокрыл... Внизу, среди холмов, кормились осторожные
дрофы, а по камням бегали давно уже не наблюдавшиеся скалистые
куропатки (Caccabis chukar pubescens [Alectoris graeca])... Нам
предстояло пройти всего лишь пятнадцать вёрст, чтобы достигнуть
превосходного колодца Мандал, куда мы стремились попасть как можно
скорее. Караван экспедиции попрежвему состоял исключительно из
верблюдов. За время путешествия по пустыне все мы очень привыкли к этим
животным и не ощущали какого-либо неудобства при верховой езде на наших
двугорбых друзьях... Человек ко всему привыкает. Целые дни проводили
мы в медленном однообразном передвижении, мерно покачиваясь из стороны
в сторону. Только по утрам, тотчас по выступлении с ночевки, мы любили
некоторое время итти пешком для того, чтобы согреться и размять ноги.
Но вот, наконец, и долгожданный колодезь! Вблизи, на вершине
оригинального древнего обо, сидел сорокопут (Lanius grimmi)... где-то
по-ооеедству звонко пела пустынная славочка... Мне так хотелось
сегодняшний день видеть во всём оживлении, и оно было... Бивак был
разбит замечательно скоро, легко, непринужденно...
Чем
дальше мы подвигались на юго-восток, тем меньше было песков, тем крепче
становился грунт. Местность волновалась, вздымаясь низкими грядами или
отдельными холмами. На восточном горизонте виднелись горки Бичиктз...
Вблизи, по сторонам, довольно часто пестрели сухие каменные русла с
большим или меньшим насаждением хай лисов или тограков (Populus) К В прилежащих к дороге сильно разрушенных грядах выступала свита кристаллических известняков и кварцитов 2.
В
наблюдении за воем окружающим время проходит скорее, и караван
достигает своей цели — остановки у воды. На этот раз мы остановились у
Алтын-булыка (42), представляющего из себя родник,
обложенный высокой круглой глиняной стенкой, под защитой которой рос
густой камыш, скрывавший влагу от жара. В восточно-юго-восточной части
стенки имелся сток воды на небольшую илистую площадку, служившую дном
бассейнчика. В этом укромном уголке держались парочка щевриц (Anthus
maciilatus [Anthus hodgsoni]) и куличок песочник (Limonites
damacensis), оживлявшие царившее кругом безмолвие...
Около
Алтын-булыка вышеописанная свита известняков сменилась широтной полосой
биотитовых гранитов, образовывавших выветрелые жёлтые выходы, издали
принимавшие вид громадных хлебов; вблизи в них можно было различить
большие ниши выдувания, наиболее развитые на северо-восточной и южной
сторонах.
Сопровождавшие
нас алашанцы по отношению к экспедиции проявляли постоянную заботу и
неустанно следили за тем, главным образом, чтобы во-время сменять
усталых животных свежими; с этою целью они то и дело уезжали к
ближайшим кочевьям туземцев, которые, в свою очередь, охотно посещали
наш лагерь и казались нам при этом
всегда оживленными, разговорчивыми, непринужденными. Местные монголы много восприняли от своих соседей — китайцев; одежда, манера себя держать, народные песни — всё это носит на себе отпечаток китайского влияния. Некоторые даже, говорят, научились курить опий...
Имея обычно маленькие красивые ноги, алашанские монголки представляют из-за своего оригинального одеяния очень широкие фигуры, с такими же широкими головами, прикрытыми, как водится, черными накидками... Серебряные и другие, преимущественно коралловые украшения у здешних модниц также совершенно отличны от типичных северомонгольских.
Между
тем, с постоянным упорством нас продолжал донимать встречный ветер;
поднимавшаяся в воздухе пыль способствовала большему нагреванию
атмосферы и обусловливала тяжелую духоту. Пресмыкающиеся и земноводные
все чаще и чаще давали о себе знать ежедневными появлениями.
Двигаясь
от Алтын-булыка в юго-восточном направлении, экспедиция через двадцать
верст прибыла в урочище Чан-ганзен, где нам удалось познакомиться с
одним оригинальным монголом. Питая особенное пристрастие к сынам
Небесной империи, номад изменил своим древним обычаям и привычкам и поселился в обширном по-китайски распланированном
доме, обставленном многочисленными пристройками. Этот дом, или вернее
хутор, был очень удобно расположен около ключевой площадки с
несколькими колодцами и приспособлениями для водопоя гуртов скота; всё
говорило за то, что в прежние времена окитаяв-шийея монгол жил весьма
зажиточно — по-помещичьи, но что теперь от большого скотоводческого
хозяйства осталось у него весьма немного— всего лишь двести голов
баранов да яманов (козлов). Ко мне подошёл с приветствием мальчуган лет
десяти или двенадцати, одетый чисто по-китайски, и, глядя на его лицо и
изысканные манеры, я не хотел верить, что это не китайчонок, а
монголенок... Его мать — дородная, красивая некогда женщина — по своему
типу скорее подходила к монголке: как женщина, в большом значении этого
слова, она крепче удерживала на себе родное, самобытное.
При
ключах, окаймленных песчаными холмами, увенчанными пустынными
кустарниками, обыкновенно сновали щеврицы, бледноро-зовые монгольские
вьюрки (Bucanetes mongolicus) и больдуруки, прилетавшие напиться;
горные ласточки (Biblis rupestris) тоже вились над водой; а изредка
тут же парил и сарыч. Постепенно, вместе с теплом там и сям стали
показываться скорпионы и новые, не отмеченные раньше формы жуков.
С вершины соседнего холма открывался вид на пересечённый волнистый уголок пустыни; песчанб-щебневая степь осталась позади; из-под осыпей местами выступали мусковитовые гнейсы; встречавшийся около дороги песок сильно блестел от примеси мусковита, а за кустарниками и камнями наблюдались скопления одной лишь слюды.
За
горой Тамсык свита гнейсов сменилась гнейсо-гранитами,
обнаруживавшими слоистость в широтном направлении... Желая подвигаться
вперед как можно поскорее, мы старались делать не менее двадцати
пяти-тридцати верст в день и на пятнадцатое апреля наметили своей
стоянкой
дальний
колодезь «Дурбун-мото» [в переводе «Четыре дерева»], окружённый
четырьмя вековыми развесистыми хайлисами . В широких разветвлениях
древних великанов, скрываясь среди густой зелени, гнездились коршуны,
соколы (Tinnunculus tinnunculus [Cerchneis tinnunculus]) и снова
появившиеся на нашем горизонте сороки (Pica pica bactriana). Здесь же
любил держаться и серый сорокопут (Lanius grimmi)...
В
полутора верстах к юго-востоку от колодца на возвышении стояло обо,
знаменовавшее собою присутствие небольшой кумирни Цаган-обонэн-сумэ,
насчитывавшей в своих стенах от десяти до двенадцати лам. Постройки
скромной обители скрывались за пригорком, вздымавшимся с полуденной
стороны.
В
окрестностях Дурбун-мото мы видели целое поле оголённых гранитных
выходов; крупнозернистые граниты были прорезаны жилами мелкозернистого
гранита, причём эти жилы 2, мощностью до двух-трех футов [до 1 м], шли в различных направлениях...
При
этом же колодце мы встретили монгола с двумя детьми, пасшими скот.
Семья номадов ютилась в бедной палаточке у воды.
Впоследствии
я нередко встречал таких отшельников пастухов-ала-шанцев, которые,
отделившись от юрточного дома, откочёвывали в те места, где уже
пробивалась зелень, давая возможность скорее откормить исхудавших за
зиму баранов и коз.
...Время
тянулось бесконечно медленно; несмотря на большие переходы, казалось,
экспедиция никогда не достигнет Дын-юань-ина. Монотонная унылость
окружающего не давала достаточной пищи уму, а поэтому физические
лишения сказывались ощутительнее; настроение падало...
Как
я уже говорил, пустыня накладывала свой мрачный отпечаток на всё
существо человека, так же, как радостная, ликующая природа лесистых гор
с грохочущими ручьями, цветущими полянами и разнообразной животной
жизнью окрыляла и вдохновляла душу...
Пока
что глаз приятно отдыхал на отдаленных высотах, все яснее и яснее
выступавших на юго-востоке. Это был скалистый хребет Баин-нуру, который
нам предстояло пересечь в его западной половине и который в ясное,
прозрачное состояние атмосферы хорошо виден из оазиса Дын-юань-ина. Все
сухие русла, встречавшиеся при подъеме к перевалу Улан-хадан-шили3,
имели, приблизительно, одинаковое направление и сходились вместе с
сухими руслами окрестностей горы Тамеык в большой впадине Чжэрэн,
лежавшей верстах в пятидесяти на северо-восток от Дурбун-мото.
Сухая весною, эта впадина в дождливое время года наполняется водою, образуя соленые топи.
Баин-нуру
тянется с северо-востока на юго-запад на протяжении сорока верст и
поднимается на весьма незначительные, как абсолютную, так и
относительную высоты. Эти горы сложены из гранитов и граяито-гнейсов,
которые прорезаны жилами красного гранита; там, где можно
уловить
слоистость, простирание остаётся широтным .или близким к широтному; в
этом же направлении, среди свиты, тянутся широкие полосы красных
гранитов.
По
бокам каменистого русла, по которому наш караван углублялся в горы,
отрадно зеленели изумрудные лужайки, увеличивавшиеся по мере подъема.
Вскоре стали попадаться деревья-великаны хайлисы, стоявшие группами или
в одиночку; на одном из таких великанов нами была добыта парочка
красных вьюрков (Carpodacus pulcherrimus). В боковом ущелье
«Атун-худукэн-ама» или в переводе: «Ущелье водопоя лошадей» или «Вода,
добываемая копытами табуна», — мы, действительно, заметили табун
лошадей, мирно пасшийся вблизи ключевого источника... За хребтом
продолжались мелкие разрушенные выходы гранитов и гнейсов.
В
ночь на семнадцатое апреля разразилась буря, пришедшая с северо-запада
и заставшая нас при пустынном колодце «Цакэлдэктэ-худук» . С прихода
на стоянку мы поставили юрту под сенью могучих хайлисов, произраставших
вдоль мелкого сухого русла. Некоторые из моих спутников занялись ловлей
интересных мелких ящериц и откапыванием жуков-долгоносиков, которые
всё ещё не следовали примеру CarabusoB. Дневное, часовое, показание
термометра дало 21,5° С; вечер был также очень приятный, и я с
удовольствием некоторое время гулял по гранитным обнажениям. Устав в
дороге, мы обычно после вечернего метеорологического наблюдения отходим
ко сну. Скоро затихают последние разговоры... Позднее прочих умолкают
монгольские голоса и, наконец, весь бивак погружается в сон... Так было
и при Цакэлдэктэ-худуке. Но вдруг, совершенно неожиданно, среди ночи
меня разбудил сильный ветер, дувший мне прямо в голову и нахолодивший
внутренность юрты. Оказывается, уже с полночи бушевал снежный шторм;
но наша юрта, прикрепленная дежурным к ящикам и дереву, стояла крепко и
хорошо защищала спящих, пока, наконец, наивысшим напряжением бури не
поднялась войлочная дверь, впустившая холодную струю воздуха. По
словам дежурного, при появлении бури порывы ветра были особенно
сильными: камешки величиною в горошину неслись в воздухе и более острые
из них пробивали полотно палатки. Участники экспедиции проснулись и уж
до самого утра не сомкнули глаз. Юрта скрипела, стонала и дрожала под
напором ветра; деревья тоскливо шумели; сквозь свист и завывание бури
слышались слабые голоса монголов и стук молотка... Их палатку сорвало
шквалом, и они теперь старались укрепить ее под защитой нашей юрты.
Навстречу буре стоять было невозможно. На утро температура опустилась
до —1,2° С; в воздухе продолжала нестись галька, смешанная со снегом,
который местами навеял сугробики до двух футов [0,6 м] глубиною.
К полдню снег перестал падать, его только переметало. Направление бури
к вечеру сменилось в западное и ее порывы стали стихать. Мельчайшая
снежная пыль неслась почти не переставая и проникала в малейшие
отверстия юрты, ровняя всё, что было вокруг нас. Все мы забились по
своим углам и, прикрывшись меховым одеянием, с грустью смотрели на
снег, засыпавший %пол, и столик-ящик, и ящик с хронометрами. По
временам кто-нибудь из нас вставал и вычищал юрту, выбрасывая в
значительном
количестве
накопившийся снег за дверь. В таком невеселом положении пришлось
провести весь день семнадцатого апреля и часть ночи на восемнадцатое,
когда температура упала до —7,0° С и буря, разбившись о западный склон
Алашанского хребта, перешла в крепкий ветер...
Несчастные
туземцы сильно пострадали от пустынного шторма. Недавно появившиеся на
свет верблюжата, жеребята, телята, не говоря уже про барашков и козлят
— частью погибли, а частью были искалечены. Ощипанные, остриженные и
начавшие в Гоби рано линять взрослые верблюды тоже чувствовали себя
неважно и жались под защиту наших жилищ. В Дын-юань-ине, как узнали
впоследствии, поблекло всё нежное: сирень отцвела в своем зародыше,
мелкие прилётные пташки померзли.
Во
время движения экспедиции, восемнадцатого апреля, мы встретили пару
дроф, а затем над нашим караваном с страшной быстротою пронеслась
стайка стрижей, направлявшихся к югу. Осторожные птицы торопились уйти
от холода и снега, лежавшего повсюду на пути большими пятнами и
портившего и без того тяжелую дорогу. Отражаясь от белой поверхности
снега, солнечные лучи создавали необыкновенную яркость освещения,
спасаясь от которой всем нам пришлось надеть очки, снабжённые боковыми
сетками...
Первое
время за Цакэлдэктэ-худуком продолжались всё те же выходы гранитов и
гранито-гнейсов; на выдающихся гранях, в особенности в темносерых
породах, замечалась полировка и сильный загар. Вскоре, затем,
экспедиция вступила в обширную котловину, терявшуюся на горизонте; эта
котловина была заполнена толщей ханхайских осадков , образовавших
размытые террасы. Среди последних, в урочище Цаган-булак протекали
ключи, где вблизи болотца любили держаться кое-какие пернатые: турпаны,
плиски, щеврицы, а по соседним пригоркам — хохлатые жаворонки
(Galerida cristata Ieautungensis).
Наш
лагерь устроился между ручьями ключевых вод: с запада протекала узкая
прозрачная струя, а с востока тянулась тонкая болотистая полоса воды.
Пользуясь тихим прозрачным воздухом, я произвел здесь— в Цаган-булыке —
астрономическое определение географической - широты...2.
Однако к одиннадцати часам ночи погода снова испортилась: небо
заволокло тучами, поднялся западно-северо-западный ветер и весь воздух
наполнился пылью... Вскоре ветер изменился: принял северо-западное
направление и перешел в бурю, которая на следующий день, во время
движения каравана, еще более усилилась и, подталкивая в спину,
способствовала нашему успешному ходу.
По мере приближения к горам Баин-ула (44), дорога спускалась по значительному уклону на дно котловины, самая низшая часть которой достигала 3 570 футов [1088 м] абсолютной высоты, и имела песчано-солончаковую почву, насаждённую буграми, образованными, как и
везде
в пройденной части монгольской пустыни, при помощи кустарников, а
главное песков, задерживаемых в своем движении теми же кустарниками,
которые потом всегда венчают бугор или холм... Благодаря крепкому,
затемнявшему атмосферу ветру, горы на долго© время скрывались в тучах
пыли; лишь изредка слегка обрисовывались их изрезанные мягкие контуры.
Кочевники встречались крайне редко.
Пройдя
одинокий колодезь, экспедиция начала подниматься на северную цепь
хребта Баин-ула; на пьедестале этих гор, на протяжении вёрст пяти,
тянулись выходы яркокрасных рыхлых ханхайских песчаников; совершенно
такой же окраски был и продукт разрушения этих песчаников — песок,
устилавший поверхность пьедестала... Вообще говоря, горы Баин-ула
простираются с северо-востока на юго-запад и сложены из свиты темносерых биотитовых и роговообманковых гнейсов, переслаивающихся со светлыми гнейсами, хлоритовыми, бедными тёмными силикатами.
Свита подверглась интенсивной складчатости, причём направление складок
меняется быстро и в широких пределах — от широтного до меридионального.
Поднявшись
на седловину северной цепи хребта—абсолютная высота седловины 4.930
футов [1490 ж], —мы увидели перед собою широкую^ лощину, замыкавшуюся
южным отрогом тех же гор Баин-ула. В этой лощине, при урочище
Наксэн-дурульчжи, у колодца, экспедиция и ночевала; неподалеку от
нашего лагеря держалась парочка журавлей красавок (Anthropoides virgo),
турпаны (Gasarca casarca [Casarca fer-rugenea]) и серый сорокопут.
Лишь только стало светать, наш караван уже был готов к выступлению; все, повторяю, утомились за долгие пустынные переходы и единодушно стремились к ближайшей цели — приветливому оазису Дын-юань-ину.
В каждой тёмной точке, появлявшейся на горизонте, мы хотели видеть
гонца, ехавшего к нам навстречу. Вопреки таким ожиданиям, внушительный
Алашанокий хребет всё ещё не открывался ни с вершины южной цепи
Баин-ула, ни с долины, так как туманная пелена застилала горизонт...
Всюду виднелись следы снежной бури: по скатам в затененных местах лежал
пятнами снег, по логам и каменистым теснинам стояли воды. На этом переходе мы собрали порядочное количество экземпляров
пестрых, довольно красивых ящериц (Phryncephalus versicolor [Ph.
guttatus — круглоголовка-вертихвостка], Ph. przewalskii [круглоголовка
Пржевальского] и Ph. putjatai)...
Пройдя
около восемнадцати вёрст в юго-юго-восточном направлении, экспедиция
достигла небольшой кумирни «Цаган-субурган», названной так по белому
надгробию, красующемуся у северной стены храма.
В
двух верстах к северу от Цаган-субургана, за узкою полосою песков,
протянувшихся к северо-востоку, при колодце Цзамын-худук пристроилась
китайская лавка, с составом в пятнадцать человек китай
цев, эксплуатирующих простодушных монголов. Хитрые пронырливые китайцы-торгаши,
словно пауки, везде расставили свои коммерческие сети, в которые ловко
излавливают всякого проезжего с сырьем номада.
Только
по выходе из урочища «Уцзур-худук», то есть с предпоследней перед
Дын-юань-ииом ночевки, нашим глазам, наконец, открылся силуэт северной
части Алашанского хребта. Радость тотчас отразилась на настроении моих усталых спутников, стремившихся елико возможно ускорить
шаг изнурённых животных. Дорога извивалась широкой полосой по
глинисто-песчаному, местами каменистому грунту и делалась всё
более
и более наезженной. По мере спуска к Шара-бурду воздух становился
теплее; с долины речки к нам залетали вестницы тепла и культуры —
деревенская и береговая ласточки (Hirundo rustica et Cotile riparia
[Riparia riparia]). Жуки и ящерицы во множестве сновали по сторонам. С
ближайшего к речке Шара-бурду песчаного увала мы увидели подле дороги
ключ Хошегу-булык, круто ниспадающий в северо-восточном направлении [к
Шара-бурду] и несущий хорошую, годную для питья воду; здесь,
повидимому, всегда останавливаются проезжие, так как в Шара-бурду вода
солёная и пользоваться ею не приходится. Эта речка в месте нашей
переправы имеет два рукава: северный, достигающий одной сажени ширины,
при глубине самой незначительной — едва прикрывающей илистое русло, и
южный — более широкий и более (до полуфута) [0,5 м] глубокий. Ширина
общего плёса превышает тридцать сажен. Истоки Шара-бурду находятся
верстах в двадцати к юго-западу, где виднеются пашни китайцев и группы
высоких тополей (Populus) и ивы (Salix)... Самое ложе речки, по
которому текла вода, довольно топко.
Переправившись
на противоположный возвышенный правый берег речки, экспедиция была
встречена Ц. Г. Бадмажаповым, в обществе которого мы приехали к
торговцу-китайцу, где и расположились на краткий отдых... Быстро
пробежали мы полученную корреспонденцию, а затем направились вдогонку
каравана, успевшего пройти около четырех вёрст и разбить лагерь у
колодца «Хату-худук». В этот вечер мои спутники мало разговаривали
между собою; каждый из них мысленно перенесся к родному очагу и жил
своими личными интересами, забыв на время Центральную Азию, все
трудности и лишения походной жизни, и целиком отдавшись теплым интимным
воспоминаниям. Вырезки из газет и самые газеты приблизили нас, лишённых
долгое время всякого общения с культурным миром, к европейским
событиям. К сожалению, отрадного я в них ничего не нашел: всё тот же
прежний полумрак, то же болезненное состояние царит на родине... Утром
двадцать второго апреля чуть свет предстояло нам выступить к
Дын-юань-ину, до которого оставалось всё же тридцать шесть верст...
...Экспедиция
двигалась с большим подъемом; неутомимые верблюды шагали бодро; все —
и люди, и животные — чувствовали, что отдых уже близок. По мере
приближения к горам — отпрыскам Алашанского хребта — песчано-глинистые
гряды возвышались, усыпанные галькою лога углублялись... Алашанский
хребет всё яснее и яснее выступал из-за пыльной дымки, постепенно
открывая своё сложное строение и характерную расчленённость. Подножье
массива выражалось плоскими холмообразными выступами, разделенными
глубокими падями, залегавшими между ними. Устья ущелий резко
намечались среди общей однообразно-желтой окраски пустыни своим темным
размытым и обломочным материалом. К полдню караван остановился на два
часа привалом-в урочище Цзуха, за которым вскоре показались контуры
стен и угловых башен крепости Дын-юань-ина; вблизи оазиса вздымались
грандиозные холмы ханхайских отложений.
На
этом последнем переходе к Алаша-ямуню невольно обращает на себя
внимание необычное обилие змей. Чаще всего приходится наблюдать самую
обыкновенную для здешней местности серую большую тонкую змею
(Taphrometopon lineolatum [стрела змея]), извивающуюся в три-четыре
кольца у обрывов или быстро переползающую дорогу: реже, и даже очень
редко, встречается другой вид — серовато-
коричневатый,
с темным ремнем по хребту и, наконец, третий вид — широкой, короткой,
пестрой змеи, держащейся преимущественно у корней пустынных кустарников
и невысоких холмиков. Ящериц здесь также очень много, в особенности
плоскоголовых — Phrynocephalus [повиди-мому круглоголовка], тогда как
узкоголовых.— Eremias (E. multiocellata [глазчатая ящурка] и Е. argus
[монгольская ящурка])— мы (встречали мало... Из птиц попался интересный
дрозд (Oreocichla varia [Turdus dauma areus]), вероятно пролётный,
временно отдыхавший у пустынной дороги.
В
трёх верстах к северу от Дын-юань-ина, на вершине гряды красуется обо;
ещё через одну версту экспедицию встретили мои спутники Четыркин и
Мадаев, два месяца тому .назад вполне благополучно доставившие из Урги
транспорт экспедиции. Всё это время они жили на попечении Ц. Г.
Бадмажапова, хорошо отдохнули и поправились. Мало этого, мы сами тотчас
по приходе в оазис Дын-юань-ин также расположились под его
гостеприимным кровом... Здесь можно было разобраться с наколившимся
научным материалом, распределить и упаковать коллекции и привести в
порядок журналы и наблюдения...
...Сумерки
незаметным образом спустились на землю. На тёмном небе изящным тонким
серпом вырисовывалась молодая луна. Шум и трескотня близкого города
вскоре умолкли, слышались лишь оригинальные звуки буддийских священных
труб, раковин и барабанов, созывающих лам на молитву. Эта своеобразная
музыка всегда бывала приятна моему слуху, в ней улавливалось нечто
стройное, нечто гармонично слившееся со звуками природы — шелестом
листьев, шумом леса и пением птиц... В девять с половиной часов вечера
раздался обычный ежедневный пушечный выстрел, возвещавший время
закрытия городских ворот. Затем наступила ночная тишина-Усталые члены
экспедиции скоро отошли ко сну. Но долго, долго не спалось мне — помимо
моей воли картина за картиной проходили в моём воображении. Вспоминался
самый ранний, давно минувший период первого посещения Алаша — оазиса и
прилежащих гор... Ещё живее вырисовывалось вторичное пребывание в этих
местах осенью 1901 года, когда я с Тибетской экспедицией возвращался к
родным пределам из далёкого, богатого, очаровательного Кама (45)...
В обоих случаях на первом плане картины выявляется величавый облик
истого, гениального путешественника Н. М. Пржевальского. Невольно
чувствовалось, что образ дикой девственной природы Центральной Азии и
чистый вдохновенный образ ее первого исследователя неразрывно слились
в одно стройное целое, в одну общую живую гармонию...
Версия для печати
обмен ссылками